Не есть ли то, чего вы требуете для драмы, религиозное поучение, дидактизм, то, что называется тенденциозностью и что несовместимо с истинным искусством?» Под религиозным содержанием искусства, отвечу я, я разумею не внешнее поучение в
художественной форме каким-либо религиозным истинам и не аллегорическое изображение этих истин, а определенное, соответствующее высшему в данное время религиозному пониманию мировоззрение, которое, служа побудительной причиной сочинения драмы, бессознательно для автора проникает все его произведение.
Неточные совпадения
Это реалиорное искусство вовсе не отвергает
художественного канона, эстетики
форм, напротив, насколько оно остается искусством, оно умеет по-своему осмыслить канон, вдохнуть в него новую жизнь.
От такого философско-художественного замысла требуется, с одной стороны, верность и точность саморефлексии в характеристике религиозного опыта, при выявлении «мифа», а с другой — нахождение соответственной
формы, достаточно гибкой и емкой для его раскрытия.
Каково же жизненное самосознание искусства, как
художественного канона, мастерства
формы?
Само собою разумеется, то, что отлагается в сознании в
форме мифа, вступая в общее человеческое сознание, затрагивает все способности души, может становиться предметом мысли, научного изучения и
художественного воспроизведения.
Если хозяйству во всех его
формах, сверху донизу, присуще известное устремление к
художественному стилю, то и искусство тоже соревнует хозяйству в его мощи.
Платон не систематичен, но тематичен и диалектичен, отсюда проистекает и фрагментарность его философствования, ибо каждый его диалог, при всем своем
художественном совершенстве и музыкальной
форме, для системы философии есть только фрагмент, этюд, статья, не более, без потребности в закруглении, в сведении концов с концами в единой целостной системе, к которой у Платона не намечается даже попытки и вкуса.
Жаль было разрушать его мистицизм; эту жалость я прежде испытывал с Витбергом. Мистицизм обоих был
художественный; за ним будто не исчезала истина, а пряталась в фантастических очертаниях и монашеских рясах. Беспощадная потребность разбудить человека является только тогда, когда он облекает свое безумие в полемическую
форму или когда близость с ним так велика, что всякий диссонанс раздирает сердце и не дает покоя.
Затем, университет в его лучших представителях, склад занятий, отличие от тогдашних университетских городов, сравнительно, например, с Казанью, все то, чем действительно можно было попользоваться для своего общего умственного и научно-специального развития; как поставлены были студенты в городе; что они имели в смысле обще-развивающих условий; какие
художественные удовольствия; какие
формы общительности вне корпоративной, то есть почти исключительно трактирной (по"кнейпам") жизни, какую вело большинство буршей.
Всего лишь один раз во все мое писательство (уже к началу XX века) обратился ко мне с вопросными пунктами из Парижа известный переводчик с русского Гальперин-Каминский. Он тогда задумывал большой этюд (по поводу пятидесятилетней годовщины по смерти Гоголя), где хотел критически обозреть все главные этапы русской
художественной прозы, языка, мастерства
формы — от Гоголя и до Чехова включительно.
Я был — прежде всего и сильнее всего — молодой писатель, которому особенно дороги:
художественная литература, критика, научное движение, искусство во всех его
формах и, впереди всего, театр — и свой русский, и общеевропейский.
— А я что же говорю? Я только это и твержу. Я решительно не знаю, для чего жизнь так коротка. Чтоб не наскучить, конечно, ибо жизнь есть тоже
художественное произведение самого творца, в окончательной и безукоризненной
форме пушкинского стихотворения. Краткость есть первое условие художественности. Но если кому не скучно, тем бы и дать пожить подольше.
Когда пишется философская или научная книга или
художественное произведение, создается статуя и принимает окончательную
форму симфония, когда строится машина или организуется хозяйственное или правовое учреждение, даже когда организуется жизнь церкви на земле с ее канонами, творческий акт охлаждается, огонь потухает, творец притягивается к земле, вниз.
Мы утверждаем, что содержание
художественного произведения внечувственно; мы считаем пустым всякое произведение, в котором строение чувственных
форм не позволяет им явиться выражением внечувственного.
Глубокая и таинственная серьезность «живой жизни»,
форма проявления ее в том светлом существе, которое называется человеком, счастье в его отличии от удовольствия, уплощение и омертвение жизни, когда дело ее берется творить живой мертвец, — все эти стороны
художественного жизнепонимания Толстого особенно ярко и наглядно проявляются в отношении его к любви между мужчиной и женщиной.
Допустим, что, при известных усилиях, я действительно найду наконец эти темные стороны, сумею в ясных и
художественных образах воспроизвести их, и даже отыщу для них лекарство в
форме афоризма, что преувеличения опасны.
Толстой с неподражаемым совершенством дает
художественное благообразие ставших
форм жизни.
Как бы сильна ни была память, она не в состоянии удержать всех подробностей, особенно тех, которые неважны для сущности дела; но многие из них нужны для
художественной полноты рассказа и должны быть заимствованы из других сцен, оставшихся в памяти поэта (напр., ведение разговора, описание местности и т. д.); правда, что дополнение события этими подробностями еще не изменяет его, и различие
художественного рассказа от передаваемого в нем события ограничивается пока одною
формою.
Смешение красоты
формы, как необходимого качества
художественного произведения, и прекрасного, как одного из многих объектов искусства, было одною из причин печальных злоупотреблений в искусстве.
Недоумение мое усиливалось тем, что я всегда живо чувствовал красоты поэзии во всех ее
формах; почему же признанные всем миром за гениальные
художественные произведения сочинения Шекспира не только не нравились мне, но были мне отвратительны?